О фильме
Аннотация
Психофизиолог ставит на себе эксперименты с психоактивными веществами в камере сенсорной депривации и переживает видения, которые считает генетической памятью.
Обзор фильма «Другие ипостаси» (1980 год)
Если вам когда-нибудь было интересно, что будет, если какого-нибудь молодого профессора МГУ с лицом потомственного академика накормить грибами и запереть без света в наполненной водой ванной, то у режиссера Кена Рассела есть для вас ответ. И ответ этот выглядит как Уильям Херт, жрущий убиенную овцу в зоопарке.
Фильм «Другие ипостаси» – идеальный пример того, как серьезный дядька-сценарист (Пэдди Чаефски, автор «Телесети», «Больницы» и других шедевров американского кино 70-х) хотел снять драму про Бога и подсознание, а ему дали Кена Рассела – человека, который всю жизнь снимал голых монахинь и прочую непотребщину, думая, что спецэффекты с лавой и семиглазыми козлами – это есть настоящий реализм. Получилось нечто среднее между лекцией по антропологии и музыкальным клипом какой-нибудь психоделической рок-группы. Смотреть это в трезвом уме очень тяжело, но если дать фильму утянуть себя в его мутные воды сенсорной депривации, то обратно вы выплывете с твердым убеждением: эволюция – ловушка, а любовь – единственный способ не превратиться в протоплазму.
В центре повествования – доктор Эдвард Джессап, блестящий психопатолог, одержимый идеей найти «изначальное "я"» – ту точку во тьме веков, где сознание и материя были едины. Его инструменты – камера сенсорной депривации (по-простому – бак с водой), где человек парит в полной тишине, темноте и эффекте невесомости, плюс мощный галлюциноген, добытый у древнего мексиканского племени. Джессап, сыгранный Уильямом Хертом в его дебютной кинороли – классический фаустовский ученый, для которого поиск Истины с большой буквы давно подменил собой саму жизнь. Он с ледяным спокойствием отталкивает жену Эмили и с головой уходит в эксперименты, свято веря, что на дне его личной бездны его ждет откровение, а не безумие.
Однако бездна, как это часто бывает, начинает всматриваться в него в ответ. И вот тут-то Кен Рассел, известный своим буйным визуальным языком, проявляет себя во всю мощь. Галлюцинации Джессапа – калейдоскоп психоделических красок, прорывы в иные пласты бытия. Перед нами проносятся образы: распятия, семиглазые бараны, пустыни под чужими небесами, и среди всего этого – застывшая в соляном столпе фигура любимой женщины. Эти сцены, снятые оператором Джорданом Кроненветом, и сегодня выглядят гипнотически, пугая своей бескомпромиссной иррациональностью, несмотря на достаточно неуклюжие по современным меркам спецэффекты.
Фильм плавно покидает территорию «твердой» научной фантастики и начинает вторгаться во владения космического ужаса. И хотя в основе сценария лежит роман Пэдди Чаефски, вдохновленный реальными экспериментами доктора Джона Лилли, появляется дух Лавкрафта и начинает витать над каждым кадром. Джессап, сам того не осознавая, повторяет путь классического лавкрафтианского протагониста – высокомерного интеллектуала, который, подобно героям рассказов «Из глубин мироздания» или «Герберт Уэст – реаниматор», дерзко вторгается в запретные сферы, не понимая, что за знание придется платить страшную цену.
И все же «Другие ипостаси» не были бы столь уникальным артефактом, если бы не двойственная природа его происхождения. Это кино родилось в муках. Сценарий был написан интеллектуалом Пэдди Чаефски, который видел в этой истории серьезную драму о пределах познания. А снимал его Кен Рассел – режиссер-провокатор, визионер, для которого кино было в первую очередь аттракционом, пиршеством для глаз и шоком для нервной системы. Их сотрудничество быстро переросло в легендарную войну на съемочной площадке. Чаефски, по слухам, приходил в ярость от того, как Рассел заставляет актеров тараторить его выверенные, перегруженные научным жаргоном диалоги, превращая их в единый поток сознания. Режиссер же, в свою очередь, не стеснялся в интервью называть сценарий «болтовней» и делал то, что умел лучше всего, – создавал на экране визуальный апокалипсис. В итоге писатель снял свое имя с титров, и фильм остался сиротой при живых родителях.
Парадоксальным образом, именно эта война и подарила «Другим ипостасям» их неповторимую, лихорадочную энергию. Без Чаефски фильм скатился бы в бессвязный видеоклип, без Рассела – стал бы сухой и нравоучительной лекцией. Их взаимная неприязнь выковала нечто среднее: фильм, который захлебывается от собственной важности, но при этом завораживает своей дерзостью. Авангардная, пульсирующая музыка Джона Корильяно, за которую он получил номинацию на «Оскар», лишь усиливает это чувство тревоги, превращая научные эксперименты в шаманское камлание.
Отдельного упоминания заслуживает игра Уильяма Херта. Его Джессап – одержимый ученый, который физически и духовно растворяется в своем эксперименте. Херт, с его нордической, чуть отстраненной внешностью, идеально подходит на роль человека, которому легче общаться с бездной, чем с собственной женой. И тем мощнее звучит финальный аккорд фильма. Ведь что в итоге вытаскивает Джессапа из лап первозданного хаоса, из этой пучины генетической памяти? Не научная формула, а рука любящей женщины – Эмили, которая, подобно Орфею, спускается за ним в его персональный ад. Этот мелодраматический поворот может показаться банальным, но в контексте фильма он обретает почти библейское звучание. Это ответ гуманизма на вызов космического ничто, крик «Да!», обращенный к безмолвной и равнодушной вселенной.
Признавая почти культовый статус фильма, нельзя закрыть глаза на очевидные недостатки. Фильм неровен, с сильно затянутым началом. Его диалоги, призванные звучать умно, порой скатываются в откровенную псевдонаучную тарабарщину. Сюжетные повороты, особенно ближе к финалу, вызывают невольную улыбку своей наивностью. Фильм разрывается между желанием быть серьезной драмой и откровенным трэш-кино, и эта борьба не всегда идет ему на пользу.
И все же, именно эта двойственность делает «Другие ипостаси» таким живучими, превращая в кино, которое можно пересматривать бесконечно, каждый раз находя в нем что-то новое. Сегодня, в эпоху засилья стерильного цифрового кинематографа, его грубые, тактильные спецэффекты и бешеная энергия смотрятся как глоток свежего воздуха. Этот фильм – предупреждение всем нам, кто в погоне за абсолютным знанием готов забыть о простых человеческих истинах. Лавкрафтианский кошмар, который, на наше счастье, заканчивается не безумием, а надеждой.
